no subject

Были на рыбалке. Не без сучка, не без задоринки - как без этого; но как задирается к небу нос невесомой резиновой лодки, стоит итальянскому тридцатисильному мотору первый раз выстрелить выхлопом в воду и зареветь на одной ноте, как за транцем проваливается в речную глубину вогнутая линза воды, выглаженной днищем; как холодный ветер забивается во все щели жилета и ищет тела под курткой, а лодка прыгает на встречной волне, разводя к берегам усы пены , гаснущие в паре десятков метров за кормой, превращаясь в спокойные гладкие волны.
Леска уходит в воду почти отвесно, на шестиметровой глубине стоит хитрая рыба хариус, и грузило прыгает по дну, и прыгают с ним привязанные на короткие поводки цветные шелковые мухи с крючками внутри. Хариус берет тихо, почти незаметно, но монотонное бумканье грузила по речному дну меняется на что-то осмысленное; здоровая, как подошва, рыбина сопротивляется, рыпаясь вправо и влево, и вылетает на воздух, повиснув на порванной губе. Азартно квохчет дотч: это я, я, я поймала сама; солнце печет нещадно, вода несет мимо ржавые клочья ваты - это тополиный пух осел в воду; и снова тихо бумкает по грунту грузило потаскухи - так называется снасть - отдавая в руку через удилище знание о невидимом речном дне.
Комары, слепни, дотч по полдня по колено в воде ищет красивые камни - тем, что она натаскала, можно вымостить Китай. Мясо на решетке, уха из рыбьей печенки и голов, комары, слепни, мухи. Ночь в палатке - дотч не в пример городской жизни срубается за три минуты, пока я отхожу к костру допить чай.
Сборы, погрузка, дороги; простыли, конечно. Теперь на улице жара, а мы сидим, тошные, с тяжелыми головами, хлебаем кофе и сочиняем стихи, не в силах поднять себя на приготовление завтрака, и я хвалю себя только за то, что вчера заполночь, измудохавшись при разгрузке экспедиции, не поленился вымыть и постирать все, что было с собой, включая ребенка и себя. Горло дерет, полна голова соплей, и мозг, кажется, потихоньку перерождается в них; все не так - и новый кандидат в члены нашей семьи оказался - или вел себя, что не лучше - феерической дурой, и дедушка, как влюбленный студент, исчезает из дома в полночь, чтобы зайти утром причесаться; да с другой стороны это их дело, но даже искусанные мухотой ноги кажутся их делом. Зато ведро нежнейшей соленой рыбы, тающей во рту, и большая вода, и огонь, и запахи, и пролетающий над головой на закате канюк вспыхивает бронзой в последних лучах солнца.
Наверное, когда учишься разделять все это, получая только нужное - становишься взрослее. Знать бы только, когда взрослее будет некуда и любой прогресс на самом деле обернется шагом к старости, и там бы остановиться.
Апчхи.
Будь здоров.

no subject

В несусветной вышине над гребнем сопки выдуло челку из облаков, и эти торчащие нитяно-тонкие перья цвета свинца, разметанные по светлому летней ночью голубовато-опаловому небу (есть такая разновидность кварца - "волосы Вероники", какая-то особенность застывания прозрачного как слеза расплава, и должно бы кольнуть сердце, но не было у меня никогда Вероники, и поэтому сердце колет только несбыточность, острая, как злая сталь; нота бене - найти себе Веронику, и непременно с волосами) только выглядят грозно - ничего не может случиться плохого за этой горой, закрывшей полгоризонта и являющей собой полмира: мой дом стоит на ее подошве, две телевышки протыкают вздыбленную шерсть леса на ее гребне и одна - сотовая, и все три смотрят бессонно над пропастью красными глазами габаритных огней - летний ли вечер, ноябрьский ли пиздец кромешный, когда земля здесь становится голым черным адом, ждущим белых ножей легшего в тайге снега, белых ножей прорезавшего рельеф снега; это надо видеть после бессонной ночи в самолете из парной и сырой столицы, маятные четыре часа без сна и синий рассвет, как невыживший эмбрион, смотрит в окна снижающегося борта - и эта черная с высоты земля, черная щетка леса до горизонта - сопки, распадки, сопки - и сине-белые клинья снега везде, куда не достает ветер на этой моей земле.
Сигарета давно догорела, с покрытого сосняком плеча сопки скатывается на стоящий под ней дом ровное течение воздуха, прохладное дыхание остывающей земли - днем солнце такое, что не высунешь носа на улицу, а ночью холодно так, что слово "континентальный", описывающее местный климат со скупостью ученого сухаря, обнаруживает вдруг в себе громадный каменный блин, сморщенный горами и изъеденный болотами, выжженый солнцем и поросший елями и сосной; и вот с этого именно континента скатывается прямо на мой балкон, на мой локоть, на котором лежит моя челюсть, очищенное от комариного звона и подросткового мата дыхание огромной черной, если смотреть на запад, земли. А я сижу и думаю - вправе ли я еще называть ее своей; я, бывающий здесь раз, много два, в год; ненавидящий комаров и мошку до психоза. Но именно так, как видят мои глаза, и должна выглядеть нормальная линия горизонта - с этим уродским горбом, с этой монолитностью горы, с этой щеткой леса на ней, с этой неотвратимостью зимы.
Чувствую, что мне нужно здесь что-то, а среди замшелых елок ли, меж загорелых ног ли, в скомканных ли простынях или вымороженных просторах искать - бог весть. Так и идем с дочерью - показываю ей все тут, рассказываю, что могу. Как будто хочу подарить, передать, объяснить.
И жалко всего, и нравится все, и в горле ком.
Даже с подругами детства не встретился. Не могу. Дочери ведь не подаришь подруг своего детства.
Вот в чем еще беда.