no subject

В городе летний дождь, умытая зелень, серые дымные струи водяной пыли за машинами, но такое вялое умиротворение, что даже патрульные дорожные менты кемарят во втором ряду в сером фордике, игнорируя нарушителей. Когда фура трогается со светофора, с крыши ее падает по заднему борту накопившаяся там, наверху, лужа. Хорошо спрятаться под деревом в машине на тихой какой-нибудь улице и смотреть - сквозь остервенение нынешнего проступает старый город, сонный и не напрягающийся. Бабка ковыляет из магазина на углу. Девки какие-то жмутся втроем под зонт, и под зонтом от этого маленькое сырое тепло. Стволы лип в прозрачной луже отражаются черны и таинственны. Особенно хорошо, когда знаешь, что через три часа все кончится: ломанутся с работы отсиживающиеся в конторах толпы, шипящей слякотью заговорят дороги, тихо, тихо, не надо так сжимать монтировку, а то вон и редкие прохожие тревожно оглядываются на выражение твоего лица. Я не люблю людей. Ну и что, ну и пожалуйста.

no subject

Вокруг меня много кто умер, кому стоило бы жить, а я почему-то не умер, а только разучился просто описывать простые сюжеты. Иногда я сижу и перебираю тех, кто умер, и думаю о них. Потом перебираю тех, кто не умер, но как будто умер - и думаю про них тоже. Тут скобка: я в последние годы стал откуда-то знать, что вот сейчас человек уйдет и больше никогда не вернется. Когда он вдруг возвращается, я объясняю себе, что это просто стал другой человек, и скобка закрывается.
Если думать честно, то всегда получается, что вариантов-то не было. Ну, это тоже давняя уже придумка, безвариантность существования - если что-то произошло, то иначе никак произойти не могло, и кот в черном ящике либо есть (и это одна жизнь), либо нет (и это другая), но никакой реальности, в которой существуют обе возможности, кроме темного чердака под черепом, не бывает на белом свете. Это как цифры: цифр без обученного математике индивида нет, такая у них опосредованная судьба.
А люди часто же опираются на это виртуальное двойное существование - можешь ты, говорят, пойти направо или налево. А я не могу на самом деле, я только направо могу. Или налево. А направо или налево не могу. Это очень просто, но никто почему-то не понимает.
И вот я на днях провожал ребенка в летний лагерь, на просторы, подальше от города, там лес и речка и умники всякие, и надо было грузить в большой белый автобус какое-то шмотье, которое им с собой, и ну там такие же нестарые еще родители и родительницы и организаторы, некоторые симпатичные даже, и предотъездная суета эта, и все же детей или отправляют, или везут, все эмоционально ободранные, вскрытые и немного не в себе. Я смотрел на них и думал, что вот они все по-своему хорошие, но по-настоящему мне никто не понравился. Дотчу понравился, и видно было, что некоторые друг другу понравились, и прижимались ободранными эмоциональными боками друг к другу, small talks, вежливая доброжелательность, осторожные незаметные взгляды - а я стоял в стороне и смотрел на них и.
И ушел потом.
Не играла во мне очень грустная музыка, и дождь сеялся нехолодный - просто ушел и ушел. Это другой я расстроился от социальной своей неудачи - тот, которого я выдумал и которого не существовало никогда нигде, кроме как там, где никто не умирает и можно пойти направо и налево, а не только направо или налево. Звали того меня Максим, и он умер, когда я ушел, и оттого так и говорят: умер Максим, и хуй с ним.