no subject

Мне бы работать сесть, а я вот что вспомнил. Когда-то, когда был я молод и мог пройти по рассветному лугу, не стряхнув ни капли росы и не примяв травинки, злые люди научили меня одной злой штуке. Нужно на время оцепенеть и подумать, что важного произошло с тобой в обозримом прошлом. То есть просто выбрать - что из этого важное. Вот за неделю, например - окончание бурного романа, горькое как хина, или большая работа, или там знакомство какое толковое, или кошка зачем ты мочишь нос в моей чашке, - но это вряд ли.
Зачем научили, не помню, для самоосознания наверное, но - и разучиться невозможно, и всегда гарантированно испорченное настроение. Ну и вы теперь тоже мучайтесь. Я, например, через это цепенеть почти перестал. Человек действия какой-то, самому противно иногда. Но иногда все-таки оцепенею, и.
...На берегу сидели, осиновые ветки, высушенные жарким летом до звона, дышали в костре синим газовым пламенем. Я протянул папе кружку и говорю:
- Налей наследнику повелителей звезд.
А он молча налил. Не сказал - какой ты, в жопу, наследник, и не расхохотался обидно , а просто налил и все. Ну, не первый конечно раз - уже и до этого немало выпили. Но какое-то время я над этим чудом думал. А потом придвинулся поближе и прошипел, стараясь, чтобы это не звучало зловеще:
- Хотелось бы как-то обсудить, кстати. Наследство.
Папа спал. Или делал вид, что спит.
Над головой в черном небе медленно проворачивался на несмазанной земной оси млечный путь. Я стал думать - сначала о приятном: например, вот эти две звезды. Ничего особенного, но - мне приятно было бы ими повелевать. Если вы задерете башку в небо верстах в четырех на восток от деревни Никоново в звездную августовскую ночь - вы со мной согласитесь. Скромно и с достоинством.
Потом я стал думать о близком. О том, почему промолчал хитрый старик. Или правда спал? Костер остыл в угли, звезды склонились ближе, я поднял руки над головой и пропускал их между пальцами, и они играли со мной. Я налил себе еще и стал систематизировать:
- Старик хитрый, тут ничего не бывает просто так. Раз промолчал - значит, не возразил. Раз не возразил - значит, так и есть. А раз так и есть...
Не знаю, куда бы меня это все привело, к каким шекспировским страстям, и все ли на привале дожили бы до утра, но тут вмешалось неожиданное наблюдение: а ведь он и правда стал меньше возражать. Даже когда я бросил за борт якорь, который до этого отвязал, чтобы перевязать, да так и не перевязал - старик не возражал, высказался утвердительно:
- Хороший якорь. Был.
Это все жена эта его новая - стремительно думал я. - Она как появилась, он спорить почти перестал. У него теперь две фазы - деятельного согласия (когда ему нравится пирог с капустой) и молчаливого непротивления злу насилием (когда все остальное). Причем деятельное согласие - это ррраз - и полпирога нету, и водка вся выпита, и веселье в дому. А непротивление - оно тихое. Он просто не замечает того, с чем несогласен. Сходи, - говорит - в магазин, а он вроде и вышел, а через неделю причалит в лодке - откуда? Почему? Бог весть. Какой там магазин, живой и ладно.
- Пиздец моему наследству, - подумал я, выйдя из оцепенения. На звезды глянул зло - колючки стылые в синем войлоке неба, да ну на... Но какой неожиданной инструкцией по обращению с женщинами обогатила меня моя наблюдательность.
Да и какой из меня наследник повелителей звезд. Вот вернулся я в метрополию, а комары в московской области к концу лета вывелись какие-то сучьи, московской же облости, стозевности и лайяй - и едят они мои бедные ноги, как едят совершенного аборигена, а не синекровного принца гаммы Лебедя. А в небе здешнем, отравленном городской засветкой, глупая Луна только одна, и ни одной заблядущей звездочки не разберешь. Только в углу над аэропортом Внуково тают во мгле белые два огня улетающего звездного экспресса, и от этого - непоправимо испорченное настроение, как и было обещано.