no subject

[yr]

Будто длинная гулкая анфилада палат со сводчатыми потолками расположилась под черепом - то ли монастырь, то ли кремль, и несется из самой дальней, глухой и слепой, почему-то ярко освещенной комнаты холодный и режущий смех. Его отголоски отскакивают от стен, резонируют в сводах над головой, дребезжа надтреснутой интонацией, и нет в этом хохоте ни добра, ни радости. Только безудержное и безграничное веселье сломанного автомата, только смех идиота, над которым не властен уже никто и ничто, по ту сторону этики, по ту сторону добра и зла. И с каждым часом, с каждой шапкой очередного выпуска новостей, с каждым прощанием ведущего в кадре я все ближе к источнику этого хохота. Комнаты тают перед взглядом в рубиновом свете электронных часов над единственной дверью: круг светодиодов замыкается и гаснет, и вот уже новое помещение вокруг, и в окнах - туманный вечер.
Шуршит на пределе слышимости кондиционер, воет нервно и неровно, будто бур бормашины, кулер рабочего компа, режет хлеб и яблоки на соседнем столе женщина с ножом - Анька-международница, трындит в углу безмозглая выпускающая Таня, общаясь с кем-то по телефону, то интимно понижая голос, то пошленько хихикая... Привычные звуки. Только если задуматься ли, отвлечься ли - вдруг прилетает непонятно откуда эхо, и не скажешь точно: есть или чудится, но - эта интонация, эта беспредельность и отвязанность, эта беспросветная погубленность души - ее не придумаешь, а случится услышать - не ошибешься.
И когда очередной круг времени впихнет меня в эту последнюю, ярко освещенную синеватым казенным светом комнату, я увижу там всего-навсего голого идиота на железном винтовом табурете. Голого идиота с безумными карими глазами с расплывшимися кляксами неестественно спокойных зрачков. Мы встретимся взглядами, и в моём - на секунду? навсегда? - поселится паника, а в его - отразится потустороннее веселье.
Потустороннее веселье неприглядного объекта над своим отражением в зеркале. Вот почему он мне так знаком.
И уже мой безумный надтреснутый смех наполнит гулкую анфиладу комнат со сводчатыми потолками. Теперь моя очередь смеяться и слушать отголоски. Смеяться и слушать, смеяться и слушать, вращаясь на железной винтовой табуретке со сбитой серо-зеленой эмалью.
Ведь впереди у нас - Вечность.

Comments

[pofy.livejournal.com]

Как жутко. Я вот думаю - надо нам ЗНАТЬ такое в себе, или лучше быть упитанным, слепым идиотом, о своей слепоте самоуверенно не знающим?
И вот, вспомнилось после твоего поста.

Серый дом на горе. Окна слепо таращатся.
Липким запахом тянет из черных глазниц.
С потемневших портретов глядят чьи-то пращуры,
и на лестнице шорох крысиной возни.
В тесной комнате мебель с нелепыми формами,
и в углу притаился, невзрачный собой,
низкий столик железный с двумя телефонами:
желтым, как ненависть, и белым, как боль.

Если ненависть душу заполнит тяжелая
и застынет от верха до самого дна,
приходи в этот дом и, подняв трубку желтую,
называй, называй, называй имена.
А в ответ тишина, словно рыба безглазая,
зашевелится в трубке и в стенах сырых,
и, все те, имена чьи тобой были названы,
незаметно исчезнут, как не было их.

И настанет покой на землe. И настанет покой.
Не зажгутся вечерние окна там, где нет ни души.
И пиджак у тебя на плечах вдруг изменит покрой,
будто кителем был он когда-то, да вспомнить решил.
И погаснет свет над землей. И закончится свет.
И во тьме расплодятся собаки звериных пород.
И утешить надо бы вдов, да и вдов-то нет.
И сирот приласкать хорошо-бы, да уж нет и сирот.

Ах, как больно порой. И как близко отчаянье.
И как тянет войти, к белой трубке припасть.
Но молчит телефон, словно гений молчания,
а на дальнем конце ни врагов, ни лекарств.
Мы покрасим все стены и рамы оконные,
всех повыгоним крыс, чисто вымоем пол.
Только что же нам делать с двумя телефонами -
желтым, как ненависть, и белым, как боль.

Их в окно бы, в окно, в тишину потаенную, -
милосердной рукой оборвать провода.
Но коснутся друг друга концы оголенные,
и случится беда, и свершится беда.
Полетит тот сигнал в коммутатор таинственный
и вернется назад, как нелепый приказ.
И мы все, и друзья, и родные, и близкие
незаметно исчезнем, как не было нас.
(с) М. Волков