yr | Хищная медь

Вот в детстве моем я часто смотрел военный парад на Красной площади. Кажный, почитай, год смотрел. Интереснее всего были, конечно, танчики - только они всегда быстро кончались. Еще ракета была тыбыдыщенская, ее в конце всегда вывозили на тягаче - как вывезут, так всему и амба, сталобыть. Здоровая такая ракета, как башня водонапорная, что где-то в районе станции Бугач подпирает небо - а может, даже и больше башни, боюсь соврать, а не знаю. И с такой степенной важностью влёк ее, дуру тяжеленную, приземистый тягач, вылупив круглые свои фары, что с тех пор не могу я устоять перед подобной техникой - будь то аэродромный заправщик или трелёвочный трактор, а уж про японский кран КАТО о двенадцати осях, который периодически проезжал, оранжевый, через мое детство, я и вовсе молчу: это была машина мечты.
Но дело не в этом.
В военном параде был всегда абсолютно провальный момент, когда шагали по брусчатке, печатая шаг, различные рода войск - какие-то лётчики в голубом, еще помню десантников, а дальше и не разберешь - ровные квадраты из людей в шинелях, и упорный комментатор все бубнил про то, какие они славные. Но мы-то знали - главная все равно та ракета, что вывезли в конце, потому всему она амба.
А операторы очень любили военные оркестры. Там тамбур-мажор, вооруженный развесистою клюквою - я потом только узнал, что клюква его с метелками - это навроде дирижерской палочки, ритм задавать, а развесистая и с кистями она - чтобы всему оркестру его было видно... Там медь сияла на солнце и отражала зубчатые стены и колючие звезды на башнях, там было где поиграть диафрагмой объектива, ловя блики. Там трубы были, румяные щеки трубачей, ну и кто там еще есть в оркестре.
Но, как и с амбой - интереснее всего была не эта мелочь. Так, блеск, мишура, поддельное золото.
Там туба была.
Согбенная кованая улитка, свернутый удав, медное хайло.
Она навинчивалась на носителя своего, оплетая его одутловатым кольцом, прижимая к его пальцам неимоверные свои клапана и трубочки, сочленения и мембраны, стискивала в объятиях так, что у человека выпучивались глаза и надувалось лицо, и сыто рыкала тускло мерцающим зевом - туп-туп, туп-туп, ту-ту-туп. Туп-туп, туп-туп, ту-ту-туп.
Ах, какая это была трагедия!
Красный к концу площади человек с медным с прозеленью жирным червяком на нем шагал по главной площади страны, поддергиваемый ритмом тамбур-мажора, и никто не мог ему помочь. И верилось - вот скроется за громадой - Исторического музея ли? пряничного ли домика Василия Блаженного? не помню, куда и откуда они шли - оркестр, и порочная эта туба, выжав носителя своего до фиолетового цвета, тупнет последний раз: туп-туп, ту-ту-туп! - и сглотнет остатки музыканта нависшим над ним раструбом с заворачивающимся от обжорства краем.
И все трубы в оркестре в этот момент чуточку подрастут.
Потому что плоха та труба, которая не мечтает стать геликоном.
И плох тот геликон, который не хочет вырасти тубой.
Туба - она ведь всему оркестру амба.
Хищная медь.