no subject

[yr]

Моя трудовая книжка начинается должностью фотокорреспондента в одной газете. А П*. был в ней хорошим журналистом.
Ну, таким, как положено. Он всегда всё знал. Мог между делом навалять две полосы содержательного текста практически о любом происшествии в городе. И при этом не поднимая жопы от стула - ньюсмейкеры приходили к нему сами. И мало того, что приходили - еще и приносили. И распивали.
А еще П*. заменял тогда ответсека, что ли. Это газеты еще на пленке выводили. То есть ответсек спускался с распечатанными на А3 полосами в подвалы типографии, совал бумагу в серую байду, а получал из нее прозрачные, как слеза младенца, листы лавсана с напечатанными на них буквами, печать офсетная. В листы эти внести исправления было невозможно почему-то, и если вдруг чего - приходилось вклеивать новые буквы скотчем, но чтобы до этого дойти, сначала надо было получить люлей от всех - сначала за ошибку, а потом за опоздание номера.

***

Главный редактор И*. не давал П*. отпуска.
Потому что П*., будучи выпускником, если не путаю, питерского журфака, мечтал вернуться в Питер и даже спроворил себе там теплое место: я уже говорил - человек он был талантливый, как только получил бы отпуск - поминай как звали. Единственное, что досталось бы И*. на память - так это разве плаксивая жена П*.
П*. матерился и пил вдвое.
Главный перестал звать его на планерки.
П*. писал рискованные тексты.
Главный резал их и ставил в печать.
И*. ругался:
- Вы задерживаете типографию!
- Я так устал, что уснул прямо в кабинете, - оправдывался П*.
- Вы отдали им грязные пленки! Что вы в них, сало заворачивали?
- Пока нет, но учту.
- Мне не нравится ваше отношение к газете!
Сидя у меня над кофе, П*. посмеивался:
- Это - отношение к газете?! Вы еще увидите отношение к газете!

***

Упомянутая жена П*., маленькая женщина в очках, у которых дужки крепились к глазам снизу, что делало ее несчастной на вид, приходила к нему, чтобы плакать. Плакать она могла часами, и нимало не смущало ее ни наличие посторонних, ни то, что мужу нужно было работать. Так я частенько и заставал их: П.* стучал на машинке, буквы чиркали о стены рикошетом и улетали в приоткрытое даже по зиме (перегарный дух тому виной) окно, а маленькая полноватая женщина сидела на стульчике у стены и плакала о молодой и загубленой жизни. О том, что П*. опять пьян. О том, что вчера в профессиональном нашем баре он склеил некрасивую веснушчатую девку. И, похоже, о том, что он выебал ее где-то - судя по тому, что дома не ночевал.
Была жена при этом хороший редактор, с немалым культурным багажом, но это меняло все только в худшую сторону: в бесконечные ее всхлипывания и причитания вплетались какие-то пенелопы и дездемоны, что добавляло в банальный бабий вой ноту консерваторской, филармонической тоски.
С тех пор нет у меня сочувствия к маленьким несчастным женщинам в очках.
И когда П*. приходил ко мне, нервно закурив две сигареты сразу, и просил:
- Спрячь меня! Она опять сегодня придет - я его прятал. Хотя бы ради того, чтобы не слушать про денелоп с пиздемонами.
Было это в незапамятные времена. Сидели мы тогда в «свечке», что напротив городской тюрьмы. У меня там были две комнатушки - полноценная фотолаба и приемная, в которой стояли два кресла, журнальный столик и холодильник, исправно охлаждавший банку растворимого кофе и банку сгущенки, превратившейся в карамель еще до первой стычки славян с татаро-монголами, да и протухшей во времена заведомо допетровские. Вот в приемной я его и прятал.
Запирая на всякий случай на ключ.
- Только - говорил - холодильник не открывай!
Он, надо сказать, ни разу не открыл. Порядочный человек.
У меня был распараллеленый телефон, и я ему объяснял: П*, я тебе если нужен - побрякай трубкой, я в лабе буду, возьму. Он кивал большим своим лицом, запускал толстые пальцы в шевелюру и молчал. Потом ставил на стол бутылку водки:
- Будешь?
- Меня восемь пленок ждут. И так до утра провожусь. Потом.

***

Через коридор от меня была железная дверь, за которой сидели какие-то тётки в химической завивке, а рядом вечно колготилась очередь. О том, что это одна из первых в наших краях «финансовых пирамид», я узнал, когда один из друзей моего детства принес мне в комнату мешок денег (килограмма четыре, кабы не шесть) и попросил отдать за Железную Дверь завтра: желающих было столько, что сегодня уже не дождаться. Кинув деньги под журнальный столик, мы пошли пить пиво. О том, что надо бы отдать лавэ по назначению, я вспомнил аж через день, и отловив у сортира одну из теток в завивке, благополучно отдал ей извлеченный из-под стола куль. Расписку она выдала, не считая, на названную мной сумму. Сразу и объяснила: кидалово тут у нас, когда скажу - заберете деньги, чтобы без обид. И не обманула.
Нередко ко мне стукались и другие посетители комнаты за Железной Дверью, спрашивая, нельзя ли отдать деньги мне. Почему я ни разу не согласился, я не понимаю до сих пор. Но раз помочь было нельзя, я скрашивал стоявшим томительные часы ожидания, заводя на весь этаж приблудившуюся кассету Лаэртского. Это была сюрная картинка – устало толпились в коридоре неприятные люди и летело над ними печальное:
"Железная палка торчит в животе,
Вынуть ее не хватает сил,
Обидно до слез, что случилось все так
Со мной, а не с бабой моей например…"
П*., надо сказать, тоже очень любил эту песню.
Баба его, грустная, но интеллигентная девушка, терялась в этой алчной суете: как-то ни разу не пришло ей в голову развлечь своими излияниями участников пирамиды, толкущихся рядом. Иначе мы были бы обречены: люди стояли там круглыми сутками, и она могла бы просто не уходить домой. П*. состарился бы в моей комнате.

***

Но однажды я забыл П*. в приемной. Отпечатав штук триста фоток, оставил их киснуть до завтра в промывочной ванне и уехал домой. И до утра так и не вспомнил. Впрочем, ему грех было жаловаться - незадолго до этого я приволок на работу спальник, так что отдыхал П*. комфортно.
...Когда я приехал к планерке на следующий день, у парадного подъезда нашей "свечки" было людно. Отперев дверь приемной, я с изумлением обнаружил в ней П*., впрочем мирно спящего на столе под спальником. Был апрель, окно растворено было настежь, и за ночь комната выстыла: туша П*. ежилась и сопела. На подоконнике лежал непонятно откуда взявшийся железный прут и стояла кружка с водой.
Первое, что я услышал, распинав и опохмелив коллегу, было:
- Я все беру на себя.
Оказалось, под утро ответсек захотел пить. А поскольку пить было нечего, он открыл окно и, оторвав от бетонной стены кусок громоотвода, стал лупить им в окно этажом ниже. Через вечность рано пришедшие коллеги налили ему кружку воды, которую он и втащил в окно тем же громоотводом.
Я успокоил его:
- Да ладно, П*.! Кому он нах нужен, громоотвод?
А он меня добил:
- Ты знаешь... Мне поссать очень нужно было.
Я испуганно стал озираться: вот уж поссать тут было решительно негде.
- Да не, я чо?! - возмущенно затрубил П*. - Я ж как человек, в окно!
Я махнул рукой: окно моей комнаты располагалось в точности над козырьком парадного подъезда.
Люди редко поднимают головы к небу в наши дни. Никто из сотрудников, шедших на работу этим утром (благо козырек широкий и длинный), не заметил, что некоторые журналисты молодежных газет в буквальном смысле слова ссут им на головы.

***

Однажды вторничным утром главного разбудили звонком из типографии: не вышел номер.
- Вы понимаете, что 8 часов задержки типографии встанут вам в...?
Наверное, этот кошмар знают все газетчики.
В 8-10 (как все плохие люди, И*. жил близко от работы) он нарисовался на нашем этаже. В 8-20 он разбудил меня. В 8-30 мы выбили дверь в кабинет П*. и увидели наконец отношение его газете.
За окном дымила в покрытое клочковатыми облаками небо апреля труба ремзавода. Выведенные пленки лежали на столе, придавленные бутылкой из-под водки и многократно прожженые сигаретами. На каждой был распят рыбий скелет. А в чистые свежие полосы была завернута обгрызенная шкурка от сала, сантиметров тридцать на десять размером, и плыли по бумаге жирные прозрачные пятна.
Я не смог не заржать.
Главный клубился, как грозовое облако, а я отфыркивался у стены. Потому что аристократы духа наследуют землю, а плебеи нервно сосут в сторонке. И падение человека бывает порой пограндиознее иного взлета, я так скажу.

***

Однако была весна. И мир не стоял на месте.
Мир вертелся.
П*. уволили (по статье, и как откомментировал сам П*. - это была единственная статья в нашей газете, к которой главный приложил руку ).
А в его кабинете поселилась новенькая, симпатичная девушка Ленка.
Но это - уже совсем другая история...

Comments

[vinopivets.livejournal.com]

консерватОрская тоска - очень точное выражение