no subject
Jan. 5th, 2007 12:44 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yrЭтот пост не про машины. Скорее, про страх. Но тоже так - впроброс.
Про детство этот пост, вот.
Самое неприятное ведь что?
Не встречный же бээмвэ, который при переходе звукового барьера потерял осевую. Это быстро, бэнг, крак! - и желтый реанимобиль, и шестнадцать штук врачей, а хули толку...
Неприятное - это когда на узенькой дорожке по насыпи в лесу неожиданно обледенелый, не отогретый еще весной резкий правый поворот, обзор перекрыт кучкой каких-то колдовских лохматых елок, утреннее солнце вдруг взрывается в глазах - точно навстречу, распарывая недоспанную ночь - и дальше все ориентиры - только в памяти, невозможно что-то увидеть красными глазами в этом расплавленном золоте. По интервалу - уже и пора встречному появиться, а задница твоей машины уплывает постепенно на внешнюю полосу, и ты не понимаешь - к выходу из поворота совпадут ли кривая осевой и твоя траектория - и кончится ли там уже этот (шшшшк-шшк-шшрк, блокируются колеса, отпусти, так еще хуже скопездимся) ёбаный лед.
И тут открывается в голове дырка в другое измерение, что ли.
...Какое все безрадостно серое, когда смотришь из машины - если не лето. И какое все - когда проснешься по утреннему холоду в нагретом спальнике посреди неотделанного дома, и туман, серый, как обрат, уползает под край ельника, а на седой по заморозкам траве кое-где сахарная пудра инея; а тронешь - и нет его. Сырость одна.
Сорвешь, сломаешь в толстеньком коленце жемчужную сухую травину, посмотришь на нее - а она переливается на этом осеннем уже свету, серая, как выбеленное дождями старое дерево, как небо со стаей птиц на юг, как поседевший в треснутой мыльнице кусок хозяйственного, когда-то бурого мыла.
Из детства помню: на костре - бидон с битумом, залитый сверху соляркой: следи, чтобы булькало, но не горело. Черное варево пузырится - макнешь туда палку-мешалку, сунешь в огонь - она чадит, как средневековый факел, хлопья копоти повисают в выцветшем небе осени - и вдруг заметишь: пламя дает тень - текучую, бьющуюся тень на вытоптанной земле у костра, и так поразишься этому: как же?!, пламя - и тень; глядь - а бидончик-то с битумом уже весь в огне, плюется оранжево-черными нефтяными языками, и забота тебе - снимать, тушить, накрыв старой, выгоревшего брезента верхонкой, вешать обратно... А рядом стучат топоры, и неохватные лиственичные сваи, обмазанные растопленным варом, черные, лаково блестящие, уходят в красную землю, в яму в два твоих роста глубиной - чтобы сверху встал дом; пока он сложен штабелем шпал, стопкой шифера, но мужики говорят, что тот, в котором мы спим - точь-в-точь такой же, прошлой осенью ставили: вишь - стоит.
И возятся у вкопаных свай с синей резиновой трубкой, метров десять, со стеклянными концами, вымеряя уровень - а так смешно, пока никто не видит, подкрасться к одному из стеклянных окончаний и дунуть туда, что есть мочи - и на другом конце строительства вдруг вздымается в небо настоящий фонтан, и попадает за ворот отцу, и мужики долго и сладострастно ругают тебя - за дурацкую игру, за опять пылающий бидон с варом, за надорванные спины - лиственница дерево увесистое, тяжкое - да и просто потому, что в разгар рабочего дня, когда солнце еще печет по летнему, хоть и конец августа, так приятно поматерить отрока в хвост и в гриву, раз уж дал повод. И ты ощущаешь это - незлобивость ругани, неопасность - и накрыв бидон верхонкой, садишься на свой законный чурбак у огня; проклятый битум сдвинут к краю, и на огне шипит, закопченный когда-то желтый эмалированный чайник - и тонет постепенно в зеркале воды черный бархат заварки, грузинского чая номер тридцать шесть, и несколько веток душистой смородины.
И знаешь, что вечером будет гречка с тушенкой в настоящем чугунке, и оранжевый огонь блеснет в кирпичном зеве печки - и потом в спальнике ты будешь думать об интересном, о невыговариваемом, как пламя и небо - и так и уснешь, обняв подаренный на день рожденья фонарь "летучая мышь" - а он останется гореть до утра, сажая батарейку, если, конечно, дядька Андрей не скажет отцу:
- Дрыхнет твой гаврик-то. Погаси ему фонарь в спальнике, а то ишь светится... - и сам придавит беломорину в банке из-под зеленого горошка. Буркнет незло:
- Баловство, однако.
А отец сунет руку в твой спальный мешок, сдвигая ползун выключателя, и по голосу судя, улыбнется:
- Так для того и дарили. Наливай иди, Андрюх.
И проснешься в обнимку с погашенным подарком, в панике - сели батарейки! - щелкнешь выключателем - а он, чудо, горит. Горит твой фонарь.
И вот уже сходятся на выходе из скользкого поворота осевая и твоя траектория: поедешь ты себе дальше и приедешь, куда оно надо. А вредное солнце ляжет в прорезь просеки и будет слепить глаза - но и по-весеннему, через сквознячок, греть истосковавшееся по теплу лицо.
Про детство этот пост, вот.
Самое неприятное ведь что?
Не встречный же бээмвэ, который при переходе звукового барьера потерял осевую. Это быстро, бэнг, крак! - и желтый реанимобиль, и шестнадцать штук врачей, а хули толку...
Неприятное - это когда на узенькой дорожке по насыпи в лесу неожиданно обледенелый, не отогретый еще весной резкий правый поворот, обзор перекрыт кучкой каких-то колдовских лохматых елок, утреннее солнце вдруг взрывается в глазах - точно навстречу, распарывая недоспанную ночь - и дальше все ориентиры - только в памяти, невозможно что-то увидеть красными глазами в этом расплавленном золоте. По интервалу - уже и пора встречному появиться, а задница твоей машины уплывает постепенно на внешнюю полосу, и ты не понимаешь - к выходу из поворота совпадут ли кривая осевой и твоя траектория - и кончится ли там уже этот (шшшшк-шшк-шшрк, блокируются колеса, отпусти, так еще хуже скопездимся) ёбаный лед.
И тут открывается в голове дырка в другое измерение, что ли.
...Какое все безрадостно серое, когда смотришь из машины - если не лето. И какое все - когда проснешься по утреннему холоду в нагретом спальнике посреди неотделанного дома, и туман, серый, как обрат, уползает под край ельника, а на седой по заморозкам траве кое-где сахарная пудра инея; а тронешь - и нет его. Сырость одна.
Сорвешь, сломаешь в толстеньком коленце жемчужную сухую травину, посмотришь на нее - а она переливается на этом осеннем уже свету, серая, как выбеленное дождями старое дерево, как небо со стаей птиц на юг, как поседевший в треснутой мыльнице кусок хозяйственного, когда-то бурого мыла.
Из детства помню: на костре - бидон с битумом, залитый сверху соляркой: следи, чтобы булькало, но не горело. Черное варево пузырится - макнешь туда палку-мешалку, сунешь в огонь - она чадит, как средневековый факел, хлопья копоти повисают в выцветшем небе осени - и вдруг заметишь: пламя дает тень - текучую, бьющуюся тень на вытоптанной земле у костра, и так поразишься этому: как же?!, пламя - и тень; глядь - а бидончик-то с битумом уже весь в огне, плюется оранжево-черными нефтяными языками, и забота тебе - снимать, тушить, накрыв старой, выгоревшего брезента верхонкой, вешать обратно... А рядом стучат топоры, и неохватные лиственичные сваи, обмазанные растопленным варом, черные, лаково блестящие, уходят в красную землю, в яму в два твоих роста глубиной - чтобы сверху встал дом; пока он сложен штабелем шпал, стопкой шифера, но мужики говорят, что тот, в котором мы спим - точь-в-точь такой же, прошлой осенью ставили: вишь - стоит.
И возятся у вкопаных свай с синей резиновой трубкой, метров десять, со стеклянными концами, вымеряя уровень - а так смешно, пока никто не видит, подкрасться к одному из стеклянных окончаний и дунуть туда, что есть мочи - и на другом конце строительства вдруг вздымается в небо настоящий фонтан, и попадает за ворот отцу, и мужики долго и сладострастно ругают тебя - за дурацкую игру, за опять пылающий бидон с варом, за надорванные спины - лиственница дерево увесистое, тяжкое - да и просто потому, что в разгар рабочего дня, когда солнце еще печет по летнему, хоть и конец августа, так приятно поматерить отрока в хвост и в гриву, раз уж дал повод. И ты ощущаешь это - незлобивость ругани, неопасность - и накрыв бидон верхонкой, садишься на свой законный чурбак у огня; проклятый битум сдвинут к краю, и на огне шипит, закопченный когда-то желтый эмалированный чайник - и тонет постепенно в зеркале воды черный бархат заварки, грузинского чая номер тридцать шесть, и несколько веток душистой смородины.
И знаешь, что вечером будет гречка с тушенкой в настоящем чугунке, и оранжевый огонь блеснет в кирпичном зеве печки - и потом в спальнике ты будешь думать об интересном, о невыговариваемом, как пламя и небо - и так и уснешь, обняв подаренный на день рожденья фонарь "летучая мышь" - а он останется гореть до утра, сажая батарейку, если, конечно, дядька Андрей не скажет отцу:
- Дрыхнет твой гаврик-то. Погаси ему фонарь в спальнике, а то ишь светится... - и сам придавит беломорину в банке из-под зеленого горошка. Буркнет незло:
- Баловство, однако.
А отец сунет руку в твой спальный мешок, сдвигая ползун выключателя, и по голосу судя, улыбнется:
- Так для того и дарили. Наливай иди, Андрюх.
И проснешься в обнимку с погашенным подарком, в панике - сели батарейки! - щелкнешь выключателем - а он, чудо, горит. Горит твой фонарь.
И вот уже сходятся на выходе из скользкого поворота осевая и твоя траектория: поедешь ты себе дальше и приедешь, куда оно надо. А вредное солнце ляжет в прорезь просеки и будет слепить глаза - но и по-весеннему, через сквознячок, греть истосковавшееся по теплу лицо.
Re: "меня пеарят низнокомки"
Date: 2007-01-08 12:24 am (UTC)ПАРТИЗАНЫ!!
гы.
балот не помню. балота в беларуссии остались.