yr | (no subject)

Рассказывает, будто больше некому, будто меня ебут их проблем, а. Всякую хуйню носят в головах и рассказывают, вываливают, как мусор, порыться, будто найти чо. Типа шел-шел, остановился, вывернул свою помойку, перерыл, собрал и дальше пошел. Хуеплёты, блять, автогены, самоаналитики. Впрочем, смешной сюжет, послушаю - подростковое, больное, пой, пой. Настроение - как после хорошего секса, в голове пусто и не помнишь прежних имен. Пой, добрый человек. Послушаем.
- Она рассказывала, была там другая. Старик, дескать, такой трогательный, фотку хранит в записной книжке. (У записных книжек странички ломкие, как прошлогодние листья. Клеточки выцвели, скорее даже выгорели от времени - откроешь иногда и пальцы обожжет чужой тайной, чужим огнем, ага).
- У него коробка была этих записных книжек целая, ну он же душа общества, все такое, ты сам знаешь. Ну и она мне говорит - вон, возьми зелененькую, там.
(Дешевенькая, мелкие клетки, полиэтиленовая зеленая обложка. На букве Н вложена маленькая черно-белая карточка, края пожелтели от плохого промыва, домашняя печать. На табуретке ночью, ага).
Ничего особенного. Такая, кудри, носик, ну. Карточка исцарапанная вся, не поймешь, то ли родинка на щеке, то ли просто две трещинки в желатине сходятся в этом месте, грязь забилась. Все старые карточки с оборота промасленные почему-то.
Она говорит - эта вот, с фотки, до сих пор где-то есть.
(С поездами совсем не так. Когда ты опоздал на поезд - он перестает существовать. Он в принципе где-то едет, конечно, и ветер за хвостовым вагоном пахнет мочой и февралем, и каменноугольным дымом пахнет еще - но тебе же не придет в голову думать о нем. А с человеком, который мог войти в твою жизнь.
Бешено чешутся виски, хочется голову сунуть в какую-нибудь щель, обдирая скулы, впихивать с силой, чтобы уши окровянились и стали горячие, чтобы такое ощущение - как ладонь в трещину в скале впихнуть и сжать там в кулак, хуй вынешь, ощущения упертости, да - упертости хочется).
- ...По недосмотру ли не выкинута, сознательно оставлена, как последний островок независимости, как развилка в другую, другую, совсем-совсем другую жизнь? А я еще терпеть не могу таких баб. Дура тошная, взбитая челка лезет на лоб, глаза правда ничего - ээ, такие глаза. Ну да проехали. Мама моя могла бы быть. Старик бедный; ему-то как, он же железного всю жизнь ломает. И правда местами железный, да. Ну, пусть. Как глупо разворачивается жизнь, а. Нет, блядь, как глупо. Это ему островок, значит, свободы. Поезд ушел, но фотография осталась. Черное, белое, серое - такого и на свете-то нет. А ему, значит, жизни кусок. И как будто можно вот вернуться сюда, пересесть на другой поезд - и уехать в другую жизнь. А я?
(Господи, что он несет, что. Это не его островок свободы, это ее островок уверенности, что все будет так, как есть. Челка эта дурацкая взбитая, которой уже двадцать лет как нет. И каждый день, каждая минута - делают все это еще невозвратнее, еще бесповоротнее нынешний сценарий. И мамка поэтому и знает, и смотрит иногда - взглядом победительницы что ли? Мол, не воротишь, бебе. Проехали. Ох, бабы. Сила.
Ну почему, почему у меня в голове все время такая паучья жизнь выходит).
- А потом думаю: не надо про это, не надо. Голый факт в чем? Да вот же он: в книжке невостребованных телефонов лежит черно-белое изображение, грязное и мутное - отдаленно напоминающее человека, которого двадцать лет как нет. И все. И все? И все. И никакой истории за этим.
(Хочется разбить голову от этой истории, еб твою мать, а. "Никакой истории" ему, "голый факт", "и все", сука, эскапист ёбаный.)
- Ну да. В конце концов хранит и хранит - (поддакни - отвяжется).
- Только знаешь. Иногда так прикольно подумать - а какой бы я был, если бы.

Разлитое пиво на асфальте смешивается с подтекающей из пластмассового туалета мочой. Из склепа метро выносит запах железной дороги, и только февральского ветра не хватает для полноты картины. Спускаясь по гранитным ступеням, я клянусь себе на три счета: никогда, никогда. Никогда я не буду думать о том, каким бы я был, если. Не знаю почему. Настроение такое. Не знаю.