yr | (no subject)

Завтракали.
- Пап, ты помнишь стишок, который я сочинила?
- Умгу, - киваю, жую.
- Я целый поэт, получается.
- Гм.
- Ну, я подумала - я же целая, не часть.
- Умгу.
Подключается мать детей:
- А смешно было бы, если бы часть.
Ну и понеслось.
- Ухо поэта.
- Нога поэта.
- Шерсть, - говорю, - поэта.
- Мех лучше.
- Пух! - говорит дотч. - Пух и перья поэта.
Поржали.
Над столом сосредоточенное сопение, все жуют. Потом сквозь блин пробивается детское "немогумолчать":
- Бивни поэта.
Я захлебываюсь чаем, представляя, какое жалкое зрелище явила бы собой подобная экспозиция. Мать детей, стуча по столу кулаком что судейский молоток, призывает заседание к порядку. Служба судебных приставов в лице тещи где-то в глубине квартиры смыкает щиты и перехватывает дубинки поудобнее.
- Варька, хватит, мне еще к нотариусу надо, - взывает мать детей.
Дотч, подозрительно:
- Мам, а окнотариус - он кто?
Я опять давлюсь чаем.
- Не окнотариус, а нотариус, - поправляет машинально мать детей.
- А-а, - говорит дотч, и какое-то недетское понимание слышно в этом "А-а". Мать явно что-то скрывает, но ее надо дожимать, выставив логическое ударение на непонятном слове и подпустив в голос усталости от того, что приходится возиться с идиотами:
- А накотариус - он - кто?
Так нормально и не поели.
Накотариус, блин, и Окнотариус. Бивни поэта.