no subject
Jun. 10th, 2009 08:51 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
yrСначала было жарко и сыро, отвратительно жарко и отвратительно сыро: я вышел из здания городского суда, куда ходил, чтобы продлить их мучения, но получилось плохо - я смог сломать только пластмассовый пропуск, который мне выдали на входе; я подумал, что я имею право прийти в ярость и мять его в кулаке, как, будь я великаном, мял бы в кулаке последнее прибежище негодяев. Пропуск сначала не хотел мяться, а потом вдруг хрустнул как-то тихо и безответно, и стало понятно, что все. Я сунул его в щель ящика на выходе, ящик пискнул и выплюнул, я сунул другой стороной - ящик подумал и выплюнул снова, и я сказал дежурным ментам: мальчики, сделайте что-нибудь с этой вашей херовиной. Один посмотрел быстро и косо и продолжил что-то писать в большой амбарной книге, а второй встал и с лицом дебила (люди всегда идут выручать дебилов с лицом дебила, это адаптивное, как заикаться с заикой, мы с тобой одной крови и одной шизы, ты и я) подошел и засопел и сказал: в ящик. Мы были близко, и нас никто не слышал, и я посмотрел на него зло и сказал: в хуящик - и протянул пропуск. Мент не сдавался и сунул пропуск в ящик сам, светлея лицом: ящик поглотил пропуск и отрыгнул его, и мент смазался и открыл дыру в нержавеющем заграждении турникета, а я вынул из кармана червонец, протянул было, дождался реакции (молчаливое охуение) и сунул обратно в карман, открывая дверь на воздух.
но воздуха никакого не было, был запах рынка, густой, клубничный, с нотками пряностей, с криками, кто-то возмущался: дорого, и кто-то возмущался в квадрате: э, почему дорого, клубники хотелось неистово, но я подумал: как я буду в автобусе с никнущим и раскисающим кульком и какой бывает потерянный и побитый вкус на губах, когда клубника съедена, а ехать еще и ехать, и липкие грязные пальцы, и пока я думал об этом, автобусная остановка надвинулась и стала вокруг. Потом автобус подошел, вдоль бордюра была лужа после вчерашнего дождя, расплеснутая колесом, а сам дождь испарился и висел везде в воздухе прозрачным маревом, и все становилось липче и липче, и девка в автобусе, лопнувшая в коротком платье перезревшая блондинка, протискиваясь мимо, прижалась торчащим низом живота, как будто ее выдавливало из этого платья, между грудей духотой выжало капли пота, еще не сорвавшиеся течь, и видно было, как нелепо облепляет ее фигуру сало, желтое полупрозрачное человеческое сало под неровной кожей, и под носом бисер пота, и бррр, она наконец протиснулась, и мы поехали.
В дороге я читал взятую у Б. английскую книжку, в книжке мне объяснили наконец, как именно началась война за независимость Америки - я никак не мог понять, на чем могли хитрые американцы поймать единоутробных своих соплеменников, а оказалось, что бабло победило зло - не хотели шельмецы, платить налоги старой доброй английской короне, не имея представительства в парламенте, и жгли учетные списки налоговой службы, а в ответ на нововведенный налог его величества Георга III на чай и импортируемые товары добрые жители Бостона вывалили первый же груз чая первого же купца прямо в воды гавани, переодевшись предварительно индейцами. Тут все и началось.
Потом был ад метро, и парочка прощалась на входе - он уходил куда-то, совсем молодой и глупо уверенный в себе, а она махала ему раз, и еще раз из-за стеклянных дверей, она очень хотела, чтобы он оглянулся, а он оглянулся ровно когда она, отчаявшись, повернулась и пошла вниз. Я бросил бычок в урну и пошел ее догонять, она понравилась мне, смешная и совершенно не замороченная тем, как глупо все, и догнал, но она успела закуклиться и уйти в себя, стала обычной, и я обогнал и назло подумал: слишком свежие духи, на два года свежее ее. Толпа на станции была, как мокрое белье из стиральной машины - комковатая и сырая, непробиваемо. Когда они набились в вагоны, то стали как мокрая вата, и я выключился в наушники, и включился только на переходе - впереди шла длинная, с ногами, 175 сантиметров росту плюс дюжина - каблуков, при узких плечах, в очень простом белом на двух тонких лямках и в шортах точно по заднице; трусов на ней не было. Еще год назад такие не ездили в метро, а тут у нее даже был не очень дикий вид, ясно было - не первый раз, но привыкнуть не может все равно, дорогой белый телефон в руке и заглушки наушников, и корни их, как проростки, росли из головы, путаясь с белыми выгоревшими прядями, выпавшими из узла на затылке. Видел, как полвагона смотрело на небольшую ее грудь, просвечивающую сквозь ткань топа. Не видел, когда она потерялась.
А на излете уже шел по поселку и нюхал: не то липа зацветает, не то еще что-то такое же, легкое и неуловимое в малых концентрациях, просто воздух, сладкий, как березовый сок, воздух стал жарким, когда кончилась тень, и влажным, почти ламинарный поток тек по улице поселка, нес пух, пушинки летели параллельно земле, объем аж звенел от солнца и собственного течения, а я шел и совсем уже ни о чем не думал, кроме того, что все это можно было бы любить, но невозможно любить, потому что сил хватает только чтобы ненавидеть.
но воздуха никакого не было, был запах рынка, густой, клубничный, с нотками пряностей, с криками, кто-то возмущался: дорого, и кто-то возмущался в квадрате: э, почему дорого, клубники хотелось неистово, но я подумал: как я буду в автобусе с никнущим и раскисающим кульком и какой бывает потерянный и побитый вкус на губах, когда клубника съедена, а ехать еще и ехать, и липкие грязные пальцы, и пока я думал об этом, автобусная остановка надвинулась и стала вокруг. Потом автобус подошел, вдоль бордюра была лужа после вчерашнего дождя, расплеснутая колесом, а сам дождь испарился и висел везде в воздухе прозрачным маревом, и все становилось липче и липче, и девка в автобусе, лопнувшая в коротком платье перезревшая блондинка, протискиваясь мимо, прижалась торчащим низом живота, как будто ее выдавливало из этого платья, между грудей духотой выжало капли пота, еще не сорвавшиеся течь, и видно было, как нелепо облепляет ее фигуру сало, желтое полупрозрачное человеческое сало под неровной кожей, и под носом бисер пота, и бррр, она наконец протиснулась, и мы поехали.
В дороге я читал взятую у Б. английскую книжку, в книжке мне объяснили наконец, как именно началась война за независимость Америки - я никак не мог понять, на чем могли хитрые американцы поймать единоутробных своих соплеменников, а оказалось, что бабло победило зло - не хотели шельмецы, платить налоги старой доброй английской короне, не имея представительства в парламенте, и жгли учетные списки налоговой службы, а в ответ на нововведенный налог его величества Георга III на чай и импортируемые товары добрые жители Бостона вывалили первый же груз чая первого же купца прямо в воды гавани, переодевшись предварительно индейцами. Тут все и началось.
Потом был ад метро, и парочка прощалась на входе - он уходил куда-то, совсем молодой и глупо уверенный в себе, а она махала ему раз, и еще раз из-за стеклянных дверей, она очень хотела, чтобы он оглянулся, а он оглянулся ровно когда она, отчаявшись, повернулась и пошла вниз. Я бросил бычок в урну и пошел ее догонять, она понравилась мне, смешная и совершенно не замороченная тем, как глупо все, и догнал, но она успела закуклиться и уйти в себя, стала обычной, и я обогнал и назло подумал: слишком свежие духи, на два года свежее ее. Толпа на станции была, как мокрое белье из стиральной машины - комковатая и сырая, непробиваемо. Когда они набились в вагоны, то стали как мокрая вата, и я выключился в наушники, и включился только на переходе - впереди шла длинная, с ногами, 175 сантиметров росту плюс дюжина - каблуков, при узких плечах, в очень простом белом на двух тонких лямках и в шортах точно по заднице; трусов на ней не было. Еще год назад такие не ездили в метро, а тут у нее даже был не очень дикий вид, ясно было - не первый раз, но привыкнуть не может все равно, дорогой белый телефон в руке и заглушки наушников, и корни их, как проростки, росли из головы, путаясь с белыми выгоревшими прядями, выпавшими из узла на затылке. Видел, как полвагона смотрело на небольшую ее грудь, просвечивающую сквозь ткань топа. Не видел, когда она потерялась.
А на излете уже шел по поселку и нюхал: не то липа зацветает, не то еще что-то такое же, легкое и неуловимое в малых концентрациях, просто воздух, сладкий, как березовый сок, воздух стал жарким, когда кончилась тень, и влажным, почти ламинарный поток тек по улице поселка, нес пух, пушинки летели параллельно земле, объем аж звенел от солнца и собственного течения, а я шел и совсем уже ни о чем не думал, кроме того, что все это можно было бы любить, но невозможно любить, потому что сил хватает только чтобы ненавидеть.
no subject
Date: 2009-06-10 08:09 pm (UTC)Жена сказала: липа. Вторая половина июня. Но лето хорошее об этот год.
no subject
Date: 2009-06-10 08:35 pm (UTC)Конечно, меня много чему не соответствующему действительности учили, но липа... Даже в Москве она еще не зацвела (вот специально выглянула, у нас под окнами, южная сторона...), а Вы, как понимаю, за городом.
Нет, я не спорю, в наше время все бывает, но это значит уже какой-то конец всему!
no subject
Date: 2009-06-10 08:53 pm (UTC)no subject
Date: 2009-06-10 08:59 pm (UTC)