yr | (no subject)

Водила ехал домой со смены в такси.
Хуй его дернул на развилке не уйти, как обычно, налево, а пошуровать прямо, наматывая на колеса лишние десять километров отличной, правда, лесной дороги мимо заброшенных поселков - там когда-то возвели кирпичные стены люди, гнилые кости которых река сейчас, наверное, окончательно уже растворила в иле, а проспиртованное красное мясо давно вымыла на дне до белесого подводного свечения, потом расчесала течением на волокна и растрепала холодными рыбьими губами; уже и рыб тех, за вычетом какого-нибудь бревнообразного хитрого сома, съели окрестные рыбаки; в общем, мир очистился сам собой, как гайка очищает запыленную и замасленную резьбу, совершая очередной оборот - и только в крайнем доме, что у дороги, страшно светится по ночам одинокая лампочка под крышей.
На самом деле ничего там нет страшного, конечно - просто черный лес стоит стеной слишком близко к домам, стоит и дышит, когда ветер, и подлесок прорвал проржавевшую рабицу забора и вступил на зады огородов. Иногда днем на ржавом джипе в следах былого величия туда приезжает человек с искалеченной рукой и страшно измятым лицом, левая сторона которого сожжена как будто паяльной лампой; человек идет в сарай с мешком или пластиковым ведром, и из сарая тогда слышны тяжелый топот и захлебывающееся дыхание. Человека зовут Витек, зимой и летом он ходит в тертой кожаной куртке, местные проститутки не любят его за садизм и жадность, но молча; о незатейливых и поэтому особенно мерзких его пристрастиях, бывает, откровенничают те, которых он привозит из столицы - они потом ходят по рукам в городке в ожидании, когда он отвезет их обратно; уезжают они на автобусе. В сарае за недостроенным хозяйским особняком Витек держит свиней. Отсутствие у него пальцев на руке и сожженное лицо - на самом деле он просто уебался пьяный с мотоцикла - надежно охраняют от всякого внешнего интереса как его самого, так и его сомнительную собственность: об этом не говорят, но есть ощущение, что хозяева недостроенного особняка, как и соседних, оказались той ночью в реке с аккумуляторами на шее в результате неловкого движения человека, совмещавшего функции их охранника, водителя и управделами; человека с сожженным лицом и без двух пальцев на левой руке.
Перед недостроенным поселком дорога делает поворот, с виду плавный, но все резче заваливающийся вправо; поворот известен - из-за того, что шоссе идет по насыпи, а дорога поворачивает как раз там, где на той стороне есть прогал в деревьях - и когда едешь, оптическая перспектива создает впечатление, будто так и будешь ехать до горизонта, и нога сама давит на газ, хотя пора уже тормозить.
На это лесное шоссе таксист и свернул. Даже понятно зачем - два дня как поставил новый контрактный мотор, два и два, вылизанная машина, теплый воздух, низкий звук, сигарета, ехать и ехать. Обогнал крестьянина на шахе, глядя в прогал между деревьев, поддал газу до ста пятидесяти, потом опомнился, прижал тормоз, вцепился в руль, задницу понесло, морда зарылась в поворот, слетела с дороги, ударило, закрутило, подбросило. В лобовом стекле оказалась перевернутая дорога - машина, не касаясь ее, перелетела через насыпь и с грохотом рухнула в кусты, ударилась в дерево и остановилась. Когда крестьянин, скрипя, затормозил там, где таксист вылез на насыпь, едкий серый дым над днищем пробили языки пламени. Потом ебнуло уже как следует.
Рядом остановился грязный джип. Понятно - зрелище. Сосны, подсвеченные снизу, таяли в октябрьских сумерках. Водитель спрыгнул на асфальт - узконосые ботинки со стальными пряжками, черная куртка. Больно ощупал таксиста под короткий разговор, хохотнул: цел. Через полчаса, когда приехали серые - слился с сумеречным светом, дожидаясь.
Патрульная машина растопырилась на дороге, зажгла люстру, захлопали двери. Потом люстру выключили, отъехали на обочину. Начался торг.
Случай выходил пожалуй что страховой, если половина страховки вот прямо сейчас окажется в кармане сержанта. Второй мент, чтобы не мешать, курил, опершись задом на багажник, светоотражающие полосы мягко светились - в кювете догорало. Всей страховки - сто двадцать тысяч; значит - шестьдесят, его же доля известна.
В салоне таксист бился, нехорошо посмеиваясь:
- Это я значит вам половину, потом виновнику половину...
Мент не сдавался:
- Ну, это твой виновник, это как договоритесь.
- А потом еще страховая не заплатит. Заебца.
Сержант сопел.
- А заплатит, тебя ищи потом.
- Ну ты башкой-то своей подумай. Я только что родился считай, откуда я тебе наберу? Не, давай-ка так: как страховая выплатит - так половина ваша. Мое слово, понял? Можешь меня потом застрелить, если не отдам. Вон, виновник будет свидетель, что я должен.
- Да хули мне твой виновник? - вскинулся сержант, - кто он, кстати, у нас?
- Я.
Из темноты вытаяло лицо Витька.
- А. Но смотри. - Сержант засопел, потом заорал в темноту: - Ты кстати техосмотр на свой сарай сделал?
- Сделал, сделал. Нахуй мне твой техосмотр - от деревни до деревни?
- Номера снимем! - нестрашно напугал сержант.
Таксист засмеялся:
- Сними иди, гыгыгы. Там болты приварены. Я варил. Да есть у него талон.
- Знаю, - буркнул мент. - Значит, он тебе не уступил, сбоку вылезал. И ты, уходя от столкновения.
- Ну.
Потом долго писали бумаги.
В город потерпевшего довезли менты, оставили у больницы. Сонный хирург вышел через полтора часа, цыкая зубом. Констатировал ушиб грудины и отсутствие внутренних кровоизлияний и ушел доедать. Таксист тоже ушел - в короткий запой, так, на сутки. Некогда, работать надо.
Впрочем, ничего не кончается на свете. Витька я видел на днях с мешком комбикорма. Таксист ищет новую машину - такую же, только лучше. Старую сдал в чермет, как была - под вздыбленным капотом в сети медных жил оплавившийся мотор, металл кузова порыжел и зацвел.
И лес все решительнее выходит на зады огородов в брошенном поселке.