yr | (no subject)

Тут надо быть или постоянно бухим, или ебнутым на всю голову, sure. В том смысле, что небольшие отклонения от нормы сводят с ума сильнее, чем полный абсурд; реальность не так чтобы плывет, но подплывает - так подкрадывается безумие, так плавится лед. Красиво, прозрачно, тонко - хуяк и ты лежишь, раскровив ебало о грязно-белое крошево, и - никакой прелести, изгвазданный кровью зернистый снег марта.
Во-первых, тут холодно. Холодно везде, кроме как у меня в номере - холодно в конференц-холлах, холодно в забегаловках, холодно в госконторах и на улицах. Сдвиг стандарта невелик - they guess +18 is a normal temperature, а в спальне достаточно и +16. В этом контексте понятно, что прокуренный и пропитый местный житель, monsieur (слышали бы вы, как я грассирую - официантки писают теплым и ходят потом на мягких ногах) не может существовать иначе как в сраном великолепном бардаке - нет нужды делать что-то как следует в такую погоду, и даже погоду в такую погоду делать не следует, замкнутый круг, voila.
Во-вторых, всем похуй. Сложно переключиться - но всем действительно похуй, nobody cares - за вычетом экстремальщины разве, шел домой, человек упал на пустой совершенно улице, тут же нарисовались четверо распиздяев, вызвали скорую, двое пошли потом по той же улице, хрипло что-то распевая. Наверное, панки.
Ну и еще - они живут в своем вечном городе, как будто снаружи нет ничего, кроме франкофонного мира. Телевизор показывает Саркози, заявившего, что пойдет на второй президентский срок, потом занесенные снегом поля la belle France, на этом новости всё - какой-то мятый мудак поет африканских явно кровей песню под танцующую негритянку в белой майке - майка хлопчатобумажная, обтягивает туго и плотно, бармен за стойкой блестя очками подергивает головой в такт.
Вышел вечером поужинать и заблудился. Квартал о семи углах, самый что ни на есть центр, станция метро сопряжена с вокзалом, тоннелей нарыто - чума, чуйка, обычно не подводящая, сбилась вдруг враз. Помнил только, как шел - но закладывал круг, чувствовал, что где-то рядом исходная точка, возвращаться несколько километров не хотелось; отмечал небоскребы, привязываясь к местности, если вдруг придется все же отматывать назад - и брел, lost in Paris, а вышел-то поужинать, но все уютные кафешки вдруг превратились в заманки для туристов или тусовочные места для местных старших школьников (лохматые юноши с непроницаемыми лицами и совсем непонятные их девки - такие же лохматые, повернутые в себя, черт их разберет), заходить расхотелось напрочь, уши остекленели и снова, как весь день до того, от недосыпа и холода разболелась голова.
Обернулся на очередном углу - зафиксироваться, выбирая самые приметные вывески, здания, пейзаж - и увидел вдруг: в разноцветное, разно-сине-серое небо воткнута черная громада башни, улица падает к ней с горы, на которой я стою, снег куда-то весь исчез, зато продолжился листопад: с больных, покрытых струпьями коры кленов с жестяным грохотом падают скрюченные пятипалые листья. Рука, потянувшаяся к камере, упала на полпути - от осознания банальности и бессмысленности кадра. Постоял, вбирая картинку, лоб свело от боли и холода, до ощущения, как слоями лежит на кости черепа мясо, пронизанное сосудами, сало, сизая стылая кожа.
За углом обнаружил свой отель. Проковылял в бар, велел мяса и вина. Оплыл в кресле, уговаривая себя: всем похуй, никому нет дела до твоего скверного английского, до твоего из пяти слов французского и до ошалелого вида; слился с местом, выдохнул - вино было смолистое и густо-красное. Отметил еще, что француженки - бывают еще француженки, в ком видна эта чудная эльфийская кровь, ничего такого, но видно, что - француженки - это в первую очередь лоб и жопа; жопа при этом прекрасна, круглая и задорная. Откуда к нам приехал месье? Сибир? Я никогда не была в Сибир. Холодно?
Всплыла даже мысль позвать ее в номер, показать настоящую сибирь, но весь сумбур дня, но узкий лексический диапазон, но, но. Согласился устало - Сибирь это холодно, мерси, да, счет, да.
Сижу вот, натянув шерстяные носки, думаю.
Предполагалось, что деньги мне тут не понадобятся, сунул с собой горсть, сколько было, ничего не хотел покупать, но вышел конфуз. Чтобы не ронять лица, пришлось кое-за-что заплатить из своих; денег осталось на семь раз поесть.
Зато, конечно, всякий французский импрессионист мне брат.
Неуют и непокой на фоне вечности составляют мой день.