no subject

В одном сибирском городе по утрам прохладно и сыро, будто всеобщее похмелье влияет на погоду - так сыро и прохладно бывает только от бессилия сосчитать железные кругляши монет у ларька с пивом - и протягиваешь руку в окошко, роняя горсть мелочи: плевать, сколько там, мне сами знаете чего - а сердитая баба (ну почему похмельному всегда попадается в ларьке сердитая баба, а?) тяжело ссыпает рубли и двушки, жадно выгребает пятерки, и вдруг выдает не только искомое, но и приличную горку сдачи: мол, чужого нам не надо, ступай, болезный.
И оттого так совестно открывать бутылку, и идешь с проспекта в знакомый с юности сквер, с глаз долой, и уже там...
Нет-нет, я берег свой снобизм и чувство прекрасного, я не пил пива по утрам ни разу за весь этот короткий и сладкий, как последний оргазм приговоренного, отпуск, нет-нет. Но само ощущение.
В одном сибирском городе по утрам не работает ни одно кафе и решительно негде выпить кофе, зато на каждом столбе висит репродуктор и из него несется что-то воздушное и легкое, какая-то с пеленок знакомая классика - и от этой курортной музыки, от влажной брусчатки тротуаров, и от того, что закрыты утренним часом все кофейни - хочется сесть прямо где шел и раскинув нелепые свои короткие ноги, заплакать потерянно и забыто, глядя на вереницу людей, идущих, по меткому выражению таксиста, к колхозному рынку. А там, на рынке, восседает у мешков с каленым кедровым орехом розовощекая молодая женщина, окая как-то совсем уж по-сибирски, будто издеваясь. Ни к чему мне твои орехи, девушка, проходи! - ан нет, это я прохожу, я прохожу, я - как детская болезнь ветрянка, как короткое лето над холодной рекой в городе несосчитанных фонтанов - и скоро пройду совсем, и совсем притом не уверен - останутся ли по мне хоть оспины на его лице. Увы и ах.

no subject

В моих сутках сегодня 28 часов, мирно спит в своей кроватке утомленная перелетом дочь, а мне хочется говорить-говорить-говорить, хотя что тут скажешь? - это очень плохо - быть взрослым, и завтра я проснусь обыкновенным человеком, но сегодня еще помнится, как нужно водить праворукий джип по узким улочкам, и в карманах найдется спаренная сосновая иголка и автобусный билет, оторванный от бесконечной ленты - эх, несчастливый - и от старого свитера еще тянет чуть костром в бронзовом лесу над галечным енисейским берегом, и - еще раз - так плохо, так грустно и так непоправимо - быть взрослым, большим, самому себе хозяином - нерадивым бесталанным хозяином живому и теплому себе; и только и утешения - присказка желчного и злого недомерка из людей, кто никак не мог бы быть мне другом, и все же мне друг:
- не жили богато, Олежек - нехуй и начинать.

no subject

Я вот еще что вспомнил: бывает такая тишина, когда усилитель включен, но всё стоит на стопе - и только в больших колонках живет звук, празвук: "туп" - и после него напружиненная, надутая тишина - чтобы, когда уже труп грузят в труповозку, и баба-следователь говорит казенным голосом - паспорт там, подписи вот здесь, здесь, здесь и здесь, ну - конец жизни - и вдруг катушки с лентой приходят в движение, тишина оживает шорохом, и в нем деревянное "цок, цок, цок, цок" - и поплыл густой, как венозная кровь на стенах ванной, саксофон...
Вот эта тишина - она тоже - не-вы-но-си-ма-я.
Потому что очень нужен этот саксофон, густой и плачущий.
Но во-первых - его ведь может и не быть.
А во-вторых - все равно после него титры.

no subject

Наверное, это плохая штука, но я смотрел в его бритый затылок и думал о том, как их надо убивать. Стоял и думал - расслабленным хозяйским движением взять с прилавка килограмм и этим килограммом отоварить его по макушке до ощущения мягкого. А когда он осядет на пол и лицо его из тридцатилетнего станет мальчиковым, хулиганистым лицом подростка из шестого класса - поймать взглядом второго, поманить ладонью к себе и местом между основанием большого пальца и ребром ладони вбить его нос в его же лицо - глаза брызнут слезами и съедутся к переносице, кровь из носа - красная и липкая, вытереть руку.
Потом они забрали свой литр "Флагмана" и ушли. А я думал о том, что физически могу все это сделать, могу. И все, что меня держит - живет в геле под черепом.
Потом я помотал головой продавшице и вышел, затылком чувствуя ее взгляд.