no subject

Хочу сделать что-нибудь ужасно плохое. Чтобы все на мне поставили крест -
и пережив позор, я мог бы все. Блядь, ну почему я так не могу все, а. Ну откуда это во мне и зачееееем. И как с этим бороться.

no subject

Мы вчера застряли, в самый дождь на осклизлом бугре, дорога в гору, под колесами размокший жир земли, и молнии ходили прямо над головой, сплетаясь в огненную корону. Ехать нельзя, возвращаться глупо - только тронешь заднюю, машину разворачивает поперек и волочет в залитую водой колею, где и сесть на брюхо. Дотч сказала: папа, мы застряли. Я сказал: не ной, сама хотела. Дотч сказала: папа, я всегда буду тебя слушаться. Я сказал: поздно теперь. Дотч сказала: мы останемся тут навсегда?
Вокруг были свирепые заросли борщевика, рваные листья топорщились, как мокрая жесть, дорога блестела впереди ртутью, на лобовом стекле - пара килограммов грязи, и еще полведра - на крыше и на капоте. Телефон показывал полное отсутствие какой-либо связи. Я открыл дверь: из-под днища несло сложной смесью запахов - нагретый металл, взрытая земля, горячая резина и водяной пар. Дорогу под машиной выскребло колесами до сухости. Я закрыл дверь. Чуть откатился - и по этому, сухому, сразу со второй, и когда резина окуталась слоем жирной земли - раскручиваясь и все натужнее воя, поплыл, разворачиваясь на месте - и, не останавливаясь, мотор уже визжал - под горку, кидая руль от края до края, едва не въехав в остов какого-то комбайна в кустах - вернулся в дом. Там, по крайней мере, был телефон.
Потом, конечно, пришла "Нива" и выволокла, расплескивая лужи по траве. Мы не останемся тут навсегда. Знаешь, мы нигде не останемся навсегда. В конце концов, мы уйдем пешком, сказал я дотчу.
- Ногами? - засмеялась почему-то дотч.
- Ага. - сказал я и сам удивился.
В конце концов, можно ведь ходить еще и ногами.

no subject

Самая поганая смена. В шесть утра понедельника дверь открыли с ноги, с командой:
- Отделение, в процедурную.
Судя по голосу, это была та толстая, что дежурит только по выходным. Простоватая, туповатая бабища из тех, что никогда не упустят локальной выгоды и первой встанут в любую очередь, а потом: "ах, я не знала же, что тут за пиздюлями!"
Не знала она.
Оказалось, отделение построили взешиваться. Видно, с вечера забыли, а утром опомнились - смену-то сдавать. Минутная стрелка на часах отрезала первый кусочек седьмого - робко, на пробу. Я встал на весы - чугунная площадка покосилась подо мной и все стало куда-то падать, взмывая - да так стремительно, что мне всего и осталось, ухватясь за белую эмалированную трубу прибора, заорать сердито - "ёбаный совок!". Толстая засмеялась незло:
- Жолтый-то не проснулся у нас еще. Шестьдесят восемь.
Лист матраса с бедной, но чистой простыней опрокинулся и ударил по лицу: спать.
В восемь власть сменилась. В рабочие дни в больнице властвуют семь медицинских сестер, одна другой краше.
В восемь двадцать дверь открыли:
- Жолтый у вас? Вы почему кровь не сдаете?
В поле зрения вплыла прыщавенькая ласковая лаборантка наша, Марина.
- Марина, я завтра две сдам. У меня воскресная смена ваша всю высосала. А?
Ужасно хотелось покоя.
Марина улыбнулась, изумилась киношно:
- Жолтый, почему вы днем спите?
Какая-то часть меня упала на пол и разбилась от удивления: днем?! Я проверился: восемь тридцать.
Скарификатор выбил из пальца красное, оно вошло в стеклянную трубочку, заполнив ее, будто крови во мне, как воды в водопроводе.
- Мне для вас ничего не жалко. Вот только вы вопросов таких больше не задавайте.
- Почему?
- Марина - соврал я. - Вы красивая взрослая женщина. Вы уже должны знать. День дан человеку для работы. Вечер - для попойки с верными друзьями. Ночь - для любви. И только утро - для безмятежного сна. Когда же вы хотите, чтобы я спал?
Она промолчала.
Когда я выходил из лаборантской, в ней было серое утро, белые стены, красные столбики крови в стекле трубок, и еще краснее - красные уши Марины.
Чорт их разберет, этих женщин.
Ну даже же не соврал в принципе, хоть и спал всю ночь.
Хоть женись.
М?