no subject

Легко мне, глупому, жить.
Тверская с утра солнечная, контрастная - в тени домов справа можно как бы еще гулять, на тротуаре слева - уже плавиться, как в Неваде, а до Белорусского вокзала - три дня пути и ни одного колодца, верблюдов придется бросить.
Там, где поворот на Лесную - давка, троллейбус завис в правом ряду, пердячим паром исходят окрестные машины, ожидающие, пока до электрического монстра дойдет, где у него голова, а где жопа. Сонные автомобили, бодрые автомобили, доброе утро, доброе утро, и куда же это ты лезешь, долбоебушко? - и я пропускаю чувака перед собой, так просто, из чувства противоречия. И он машет рукой - мерси, мол. То-то же - машу в ответ.
А в двухстах метрах - огромная площадь между домов, парк не то сквер, и среди деревьев, никуда не спеша, гуляют один ребенок, две женщины средних лет (некрасивые, на вид - спортсменки), бабушка с собакой и дедушка в спортивных трусах и с гантелями. Когда влетаешь в это - оттуда, с площади, где жаркие порывы ветра смешаны с выхлопами и запахами масла и теплого железа - хочется закричать.
Но голубые троллейбусы ("маршрут Б - по Садовому кольцу") стоят спокойно вдоль улицы, опустив рога, тихие и немного грустные; но собака носится за наглым воробьем, даже не гавкнув, и выдыхаешь, успокаиваешься - а дедушка, оставив гантели в траве, подходит к спортивной площадке: там турник.
Консьержки в тех краях и то милы: наткнувшись на строгий взгляд сквозь чугунную ограду, спрашиваю: дом такой-то?
- А!, - отпускает поджавшую было губы старушку, она улыбается: - так он на четной стороне, хоть и нечетный - вон там, тридцать первый ваш, между сороковым и сорок вторым...
- Спасибо, - говорю я, отходя, и киваю благодарно: - спасибо, как бы я его без вас нашел? Спасибо, этот город строили очень смешные люди.
В кассе авиалиний нерусской страны сидят веселые тоже почему-то девки в пестрых платках над белыми блузками, и они говорят:
- Присаживайтесь!
И натурально - первый раз в своей жизни, покупая билет на самолет, я сидел в кресле и качал ногой. Ну да все когда-то случается первый раз.
А девки веселые, хоть и утро, да и еще бы им не быть веселыми, если за окном - тенистый переулок, и даже кусочек зеленого газона, в колонках негромкий Моцарт, а старшая их объявляет:
- Девочки, зарплату теперь будете получать два раза в месяц.
- Пополам? - спрашивают девочки с надеждой.
- Пополам! - без надежды отвечает старшая.
- Эх, вот если бы два раза по столько же! - выдыхает всеобщую мечту самая маленькая из девушек, такая стюардесса-мечта ростом до плеча и с губами.
Я зажмуриваюсь, какие у нее губы; хорошо, что я сегодня в очках. Я смеюсь, и они тоже смеются, и билет - билет тоже смешной.
Потом я гуляю до кофейни и попадаю на утреннюю еще смену: какие-то жуткие персонажи, сонные и мятые, плавают в облаке кофейного пара и завываниях кофемолки. И уже когда я доедаю свое - смена меняется: одна официантка передает меня другой, и эта другая... Нет, определенно годится. И я допиваю, покуривая, чай - и смотрю на нее, и думаю: о чем мечтают официантки? Вот вы - знаете, о чем мечтают официантки?
Неверно истолковав взгляд, она подходит:
- Вы что-то хотели?
- Да, но я вам не скажу - думаю я. - Счет, пожалуйста.
Она уходит, а я думаю: когда они вот такие просыпаются утром и едут на работу в качающемся вагоне метро - о чем они мечтают? Нет, ну просто интересно. Я мог бы исполнить их мечту?
А потом я иду на работу, и легко мне, глупому, жить.
Солнце сеется на лицо сквозь листву на бульваре, солнце прячется в складках сморщенного носа, и даже теперь - как будто теплая ладонь на лице, и я жмурюсь по памяти: легко мне, глупому, жить.
Ну и это.
Спасибо, что ли?

no subject

В Успенский переулок, которым шел я сегодня на работу, посетив отстойное кафе в саду, где с одной стороны выгрызают булки и кладут в них грибной суп, что вкусно - но с другой стороны желтоглазая официантка лет тридцати пяти двадцать минут несла мне сдачу (я оставил ей на чай самый мятый и грязный червонец. Один. Я, сцуко, обидчив), в Успенский переулок вышла черная кошка. В Успенский переулок светило желтое солнце, дул легкий ветерок, чуть обгоняя меня, шла по неширокой этой щели между домов и каменных купеческиз заборов девица с некрупной, но круглой такой попой, в такой с оборкой недлинной юбке - и вот на тебе, черная вышла кошка, отрезав меня и от оборки, и от девицы, но не в том беда.
Привычным усилием мысли подавив панику под черепом, я пересек кошачий след, ступив в область фатального и неизвестного. Я шел и думал: истинная вера и тотальное неверие сходятся, сходятся! - и так хорошо мне стало от этой мысли, будто стая голубей взлетела на колокольню давешней церкви, что по левую руку, если идти этим переулком ко мне на работу. "Ведь что истинная вера, что тотальное неверие - позволяют, перешагнув кошачий след, не думать о том, плюнуть ли через плечо или перекреститься на голубые купола; просто идти себе и идти, - думал я. - И неверие - некоторым образом вера: вера в то, что ничего, кроме сущего, нет. И вера - некоторым образом неверие, неверие в то, что есть что-то сущее. И только суеверие есть зло и область приложения молотка к голове".
Укрепив таким образом сердце, я пошел себе дальше. След черной кошки перестал быть для меня, прекратил течение свое, как дурная мысль прекращает свое течение в обществе приятного собеседника; солнце снова светило в переулок, оставляя резкие, четкие тени, и путь мой был прям и прост. Я шел и думал: как многое я постиг - тайны мироздания и тонкости душеустройства, и при этом не стал еще согбенным старцем, и некрупная круглая попа девицы, что впереди...
- Девицы? - спросил вдруг внутренний голос.
- Девицы... - растерянно выдохнул я ему в ответ и огляделся.
Успенский переулок, с каменными по сторонам заборами, был пуст - только церковь, солнце и я были в нем. И у стены церкви сидела и мыла лапу языком черная кошка.
- Нету девицы! Однако жопа... - пробормотал я.
- ...или ее отсутствие - продолжил внутренний голос, - суть одно и то же. И только суежопие...
На этом месте мы решительно кивнули и пошли дальше.
А девица нашлась, да.
Она просто свернула там, выше - на Дмитровку, которую местные зовут Малой.