no subject

Ехал ночью, дорога шуршала, музыки не было, светофоры мигали желтым - вали, вали, давай; думал обо всех, с кем поссорился за последние пару месяцев. Про кого-то - что еще вернусь к, точки соприкосновения остались и осталась возможность разговаривать; про кого-то - что это им придется искать повод для разговора (тут всплывает неприятный такой смысл, но мы его топим и едем дальше, нет времени на объяснения; если проще считать, что зазнался - то зазнался, хуй с ним, дайте пройти), кому-то же уже не поверю никогда, дайте, говорю, пройти.
Мне несвойственно ссориться, я уступаю практически во всем - даже если человек красное называет синим, мне проще держать в памяти: дальтоник там, или просто сдвинут спектр - долго ли пересчитать для реплики: "там увидишь стоит такая синяя красная машина, за ней поверни".
Еще проще, когда из n-мерного в (n-1)-мерное: шабли, мерло, коньяк, пиво, беленькая в бескозырке равно бухло; портрет, лицо, рыло, будка равно ебло - далее везде, структура укрупняется, но подход понятен. Интересно, когда из своего плоского, n-мерного - в (n+1) - задумчивая ракушка на дне аквариума завороженно смотрит на солнце там, вверху, на поверхность воды, и пусть не всплывет никогда, но хорошо же - задумчивая ракушка; и всегда можно прихлопнуть створку от экзистенциального ужаса: все, чего я не понимаю, не существует, наступила ночь.
Плохо, когда человек врет себе - ты пытаешься строить матрицу перехода, а она не строится, потому что тебе показывают сон золотой, пылинки в луче, сферический конь яростно барахтается в вакууме. Ты говоришь - "чувак, там такая синяя красная машина", а тебе говорят - "нет, тут яхта припаркована в Малом Козихинском переулке, и ее капитан сказал, что я гений, и нас ждут прекрасные острова, а ты можешь поворачивать за своей синей машиной", ебана.
От этих, которые врут себе и тебе, ощущение опасной шизы, они чуть что сядут на яхту и уплывут, потому что им сказал капитан, и Малый Козихинский переулок зыбко качнется, разбрызгивая асфальт, и вкус соленой воды и зеленый свет наверху; можно быть участником сна шизофреника, но зачем, утонешь - они всегда топят тех, кто мешает им плавать в сухом бассейне.
И еще я впервые с благодарностью непонятно к кому подумал о тех десяти ли, пятнадцати годах, летах - асфальт вспоминания мок дождем, покрывался колкой наледью, тускнел в пыли, плавился под солнцем, и вышла вот снова стремительная и тряская подмосковная бетонка, и серия фонарей мимо, и освещенный пятачок поста - о тех годах, которые я прожил тут практически без друзей, как репка на взлетной полосе - с благодарностью, потому что оказывается я совершенно не боюсь остаться один.
С благодарностью - наверное, к тем, кто швартуя свою яхту у избитого московского бордюра, не забывает оставить место для твоей машины.
Спасибо, люди.

журнал "вопросы богохульства"

- А ты бы меня отпустил, игемон, - неожиданно попросил арестант, и голос его стал тревожен.
Пилат покачал головой.
- Но почему?
- Ты обидел моего бога - тихо ответил прокуратор и улыбнулся какой-то печальной улыбкой.
- Я не обижал твоего бога, прокуратор. Я бы вообще не лез на твоем месте в наши отношения, - сказал арестованный и дерзко посмотрел на кентуриона Марка по прозвищу Крысобой.
Пилат успокаивающе взмахнул кистью, ядовито усмехаясь:
- Ты еще поклянись, что этого не было.
- Чем ты хочешь, чтобы я поклялся?
- Жизнью твоею. - сказал Пилат с издевкой. - Ты, наверное, полагаешь, что ты властен распоряжаться ею, даже когда она висит на волоске? Если это так, ты очень ошибаешься.
Арестованный вздрогнул и ответил сквозь зубы:
- Я могу перерезать этот волосок, - и прикинул расстояние до мечей конвоя.
- И в этом ты ошибаешься, - светло улыбаясь и заслоняясь рукой от солнца, возразил прокуратор, - согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?
- А не думаешь ли ты, что обидеть твоего бога мог лишь тот, кто сам равен ему? Хотя бы равен.
- Так, так, - посерьезнев, сказал Пилат, - теперь я не сомневаюсь в том, что ершалаимские девочки ходили за тобою по пятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпою поклонниц, кричавшей тебе приветствия как бы некоему пророку? - тут прокуратор указал на свиток пергамента.
Арестант недоуменно поглядел на прокуратора.
- У меня и поклонниц-то никаких нет, игемон, - сказал он. - Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одной женщины, моей жены, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал.
В это время в колоннаду стремительно влетела ласточка, сделала под золотым потолком круг, снизилась, чуть не задела острым крылом лица медной статуи в нише и скрылась за капителью колонны. Быть может, ей пришла мысль вить там гнездо.
В течение ее полета в светлой теперь и легкой голове прокуратора сложилась формула. Она была такова: игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа по кличке Га-Ноцри - и состав преступления в нем установлен верно. Но бродячий философ оказался душевнобольным. Вследствие этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные, утопические речи Га-Ноцри могут быть причиною волнений в Ершалаиме, прокуратор удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора.
Оставалось это продиктовать секретарю.